Алексей (abel) wrote,
Алексей
abel

Category:
  • Music:

14 квартет Шостаковича

По следам вчерашней записи, посвященной Шостаковичу, выкладываю тут (для ограниченного круга друзей) свою дневниковую запись о премьере 14 квартета (18 ноября 1973 года в Малом зале МК, Квартет им. Бетховена). Я никак ее не редактировал. Можно над этим и посмеяться (и скорее всего справедливо посмеяться), но мне эта запись до сих пор дорога как свежий, сразу же, на следующий день после концерта, отклик на музыку. Передо мной не было нот, впечатления чисто слуховые, я старался как бы в себе восстановить услышанную музыку.

19 ноября 1973 г.
Вчера в Малом зале исполняли 14 квартет Шостаковича.
Какая странная, волшебная музыка!
Первое впечатление обманчиво, но все-таки кое-что запишу.
Самое общее настроение музыки показалось мне особенно близким трем квартетам: 9, 10 и 12, но, скорее всего, 14 квартет – камерное углубление своей предшественницы – 15 симфонии, финал которой начинает еще нечто новое в позднем стиле Шостаковича.

Первая часть – Allegretto – после нетерпеливого трубного воззвания альта вводит нас в хоровод сказочных существ. Только такого блеска и очарования, как в 15 симфонии, тут нет. Главная роль в забавном хороводе досталась виолончели, и кажется, что в своей неуклюжести эта басовая тема совсем не создана для веселой игры. В конце Alegretto движение останавливается на некоторое время, и в медленном темпе проходит концертная каденция альта; этих каденций, кстати, довольно много в квартете – они как-то нарушают общий порядок движения, словно кто-то забывая о цели, начинает импровизировать. То один, то другой.

Adagio начинается торжественной темой скрипки. Её первый оборот напомнил мне (как это ни странно) тему Adagio 9 брукнеровской симфонии; правда, это лишь первый оборот – резкий подъем голоса – но за ним мелодия становится чисто шостаковичевской, с труднопредсказуемыми изгибами и скачками.
Голос скрипки вливается в глубокий скорбный хорал, за которым идет всех нас поразивший строгий и сложный диалог виолончели и первой скрипки. В нем сочетаются и концертная импровизационность, и гармоническое пение, и изумительная полифония. В глубокой и бесконечной строгости этого дуэта есть что-то от старых мастеров. Вот красота, лишенная всякой обольстительности!
И здесь, в Adagio, есть один ход музыки, который, как я сейчас думаю, составляет одну из особенностей нового квартета. Напряжение мысли разрешается спокойной радостью, улыбкой (как в финале Скрипичной сонаты), но гармоническая музыка утра не переходит здесь в мощную песню дня и света (в отличие от сонаты), а уходит в тишину и сон ночи.
Хор засурдиненных инструментов – это та же поэзия зачарованной зимней природы, что и в 12 квартете, только еще более захватывающая и нереальная.
На первый взгляд кажется, что музыка 14 квартета глубоко-глубоко интимна, настолько сокровенна, что как будто весь внешний мир, весь космос позднего Шостаковича не отражен в ней. Или он предстает в фантастическом очертании зимней ночи, наподобие того, как в сильный мороз, когда город уже спит, через дымную завесу видно колыхание городских огней…
Иногда думаешь, что музыка квартета замкнута в своей зачарованной фантастике, что этот сон души не имеет никакого отношения ко всем нам, он очень от нас далек, несмотря на доверительность.
В финале (следующим без перерыва за Adagio) пиццикатная тема первой скрипки, родственная теме-вестнице 13 квартета, на время хочет разрушить сон. После первого проведения она отступает к трем остальным инструментам, а у самой скрипки рождается необычайно красивая мелодия. Образовавшееся фугато ведет к единственной драматической кульминации квартета. Музыка кульминации сильно напоминала бы «космическую фугу» 7 квартета, не будь она написана в высочайшем скрипичном регистре. Нет, тут совсем нет резкости 5 квартета, а звучание высоких дискантов ближе к финалу 15 симфонии, именно к тому месту, когда «музыка сфер» у валторн и струнных переходит в неожиданное, как бы загорающееся, crescendo флейт (цифра 132). Высокий свет зажигается над волнами в глубине.
Кульминация квартета, пожалуй, обладает той странной особенностью, что инструменты звучат в немного несвойственных им регистрах. Виолончель в высоком, а в самом конце скрипки в низком – трубные сигналы. Есть один очень напряженный момент: нисходящие попевки перебрасываются от инструмента к инструменту. Голоса звучат в пустоте один за другим, но ни разу не сливаются.
Успокоение так же естественно, как и разгорание драматизма.
Пожалуй, в поздних сочинениях Шостаковича после взрывов наступает не реакция просветления, а вполне естественный, логический спад, угасание. Взрыв страстей часто не причиняет уже такой боли, как это мы видим в более ранних вещах. Особенно в финале 15 симфонии заметно такое могучее успокоение. Между прочим, тут-то и кроется кроится основная разница между двумя кульминациями симфонии – в Adagio и финале. В Adagio – именно реакция, срыв, причем, страшный срыв, потусторонняя музыка. Сначала вообще даже не музыка, а стук; затем – два мертвенных аккорда и невероятно скорбный, реквиемный, хорал струнных con sordini (опять с сурдиной!). А жуткий момент космической музыки с виброфоном, контрабасом и виолончелью? Хорошо знакомый нам звездный свет 14 симфонии и 2 виолончельного концерта, когда свет неотделим от тьмы, его окружающей. Потому-то мы и воспринимаем такую музыку просветления очень остро, как сильнейший контраст мраку, из которого она вознеслась.
В финале же 15 симфонии не срыв, а мерное угасание (музыка контрабасов и виолончелей с литаврами и ударами там-тама pp). Космическая буря стала чем-то внутренним, сокровенным по отношению к философу. Исчерпав энергию, Океан медленно успокаивается, но громадные волны еще ходят по нему (вспоминается рассказ Э. По «Низвержение в Мальстрем»).
Вот почему я думаю все же, что кульминация 2-й части куда трагичнее. Перед нашими глазами рушатся основы мироздания, а критики твердят: «триумф героев»!
Так вот (продолжаю о 14 квартете), в музыке квартета еще больше родство стихийных бурь и человеческого сердца. Позывные второй скрипки пиццикато не ведут (как в 13 квартете) к хороводу гигантских теней, мелькающих перед глазами спящего. В 14 квартете – полное желание отбросить все враждебное. Удары прозвенели в тишине, а виолончель отвечает тихой танцевальной мелодией, не обращая внимания на странный зов.
Глубина успокоения совершенно поразительна. Вся природа стала внутренним и близким. Не означает ли эта музыка самое интимное, какое только можно себе представить, слияние человека и природы?
За внутренним миром, сновидением в зимнюю ночь, мы все-таки угадываем музыку Космоса. Вибрирующие тихие нисхождения у альта и виолончели в басах. Далеко, далеко, где-то на заднем плане; так, что музыка становится особенно таинственной и печальной. В коде, среди общего стремления к концу, засурдиненная виолончель разыгрывает последнюю каденцию. Так часто бывает в его последних вещах – общее угасание и отдельные, неожиданные всплески.
Tags: notes, ДДШ_15-я, Шостакович, Шостакович_квартеты, Шостакович_симфонии, Эдгар По, концерты, мемории
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments