Алексей (abel) wrote,
Алексей
abel

Category:

Пушкин

Сегодня День Рождения нашего Всего, и мы можем вслед за Ламартином воскликнуть:

A toi grand Tout!

Впрочем, как я недавно заметил, Пушкин есть скорее наше Ничто.
Поместил я тут некоторое время назад отрывок из пушкинской прозы, но его, кажется, никто не опознал (а если и опознал, то не признался, законспирировался).
Вот еще:
"А вы, между тем, по-прежнему прекрасны, так же, как и в день переправы или же на крестинах, когда ваши пальцы коснулись моего лба. Это прикосновение я чувствую до сих пор - прохладное, влажное. Оно обратило меня в католика. - Но вы увянете; эта красота когда-нибудь покатится вниз, как лавина. Ваша душа некоторое время еще продержится среди стольких опавших прелестей - а затем исчезнет, и никогда, быть может, моя душа, ее боязливая рабыня, не встретит ее в беспредельной вечности.
Но что такое душа? У нее нет ни взора, ни мелодии - мелодия, быть может..."


Что-то в этом угадывается знакомое:

Ты молода... и будешь молода
Еще лет пять иль шесть. Вокруг тебя
Еще лет шесть они толпится будут,
Тебя ласкать, лелеять и дарить,
И серенадами ночными тешить,
И за тебя друг друга убивать
На перекрестках ночью. Но когда
Пора пройдет, когда твои глаза
Впадут и веки, сморщась, почернеют
И седина в косе твоей мелькнет,
И будут называть тебя старухой,
Тогда - что скажешь ты?


Ну и конечно душа-мелодия, любовь-мелодия...

Для диссонанса - стихи без размера (и, разумеется, не Пушкина; но ведь день Пушкина есть и день Поэзии):
We are the hollow men
We are the stuffed men
Leaning together
Headpiece filled with straw. Alas!
Our dried voices, when
We whisper together
Are quiet and meaningless
As wind in dry grass
Or rats' feet over the broken glass
In our dry cellar.

Shape without form, shade without color,
Paralised force, gesture without motion...


Почему-то вдруг сцепилось с пушикнским:

О люди! Жалкий род, достойный слез и смеха!
Жрецы минутного, поклонники успеха!


Возможно, это навеяно байроновским презрительным

Unworthy manhood! - unto thee
Indifferent should the smile or frown
Of Beauty be.

Кстати, о стихах без размера.
Стихи с размером могут "снимать" этот размер, стремиться к прозе. Поразителен слом стиха в конце "Медного всадника":

И, озарен луною бледной,
Простерши руку в вышине,
За ним несется всадник медный
На звонко-скачущем коне;
И во всю ночь безумец бедный,
Куда стопы не обращал,
За ним повсюду Всадник Медный
С тяжелым топотом скакал.


Это стихи, переносов нет, каждая строка - законченная мысль.
А дальше безумию и растерянности героя отвечает сломанный, тоже словно бы теряющий себя, стих:

И с той поры, когда случалось
Идти той площадью ему,
В его лице изображалось
Смятенье. К сердцу своему
Он прижимал поспешно руку,
Как бы его смиряя муку,
Картуз изношенный сымал,
Смущенных глаз не подымал
И шел сторонкой.


А еще дальше - почти проза (что восхищало Г. Нейгауза*):

________________Остров малый
На взморье виден. Иногда
Причалит с неводом туда
Рыбак на ловле запоздалый
И бедный ужин свой варит,
Или чиновник посетит,
Гуляя в лодке в воскресенье,
Пустынный остров. Не взросло
Там ни былинки. Наводненье
Туда, играя, занесло
Домишко ветхий. Над водою
Остался он, как черный куст.
Его прошедшею весною
Свезли на барке. Был он пуст
И весь разрушен. У порога
Нашли безумца моего,
И тут же хладный труп его
Похоронили ради бога.


Последнее двустишие вполне классическое при этом (с характерной заменой "холодный" на "хладный"; а ранее нарочито простонародные "сымал", "подымал"). Гибель героя - крушение формы; но в конце дается некая театральная рамка, форма оказывается спасенной.
Но и проза может оказаться стихами: Набоков приводит известную мысль Пушкина: "Но не дай бог увидеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный" с совершенно ясным ямбическим ритмом.
И сам он так кончает "Дар":
"Прощай же, книга! Для видений - отсрочки смертной тоже нет. С колен поднимется Евгений, - но удаляется поэт И все же слух не может сразу расстаться с музыкой, рассказу дать замереть... судьба сама еще звенит, - и для ума внимательного нет границы - там, где поставил точку я: продленный призрак бытия синеет за чертой страницы, как завтрашние облака, - и не кончается строка".
___________________________________________
*В "Искусстве фортепианной игры Г. Нейгауз пишет о "протокольной прозаичности" конца "Медного всадника":
"Подбор слов, постоянные enjabements как будто стараются уничтожить даже воспоминание о том, что прочитали поэму..."(стр. 267-68 в изд. 1961 г.)
Tags: Байрон, Ламартин, Набоков, Нейгауз, Пушкин, Элиот, литература, пианисты
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments