Алексей (abel) wrote,
Алексей
abel

Category:

Шостакович - Тринадцатая симфония (К. Кондрашин, В. Громадский; запись с премьеры 18.12.62)

По-видимому, это лучшее исполнение из всех мной слышанных. У Гликмана написано об этом концерте:

"Перед тем как отравиться на концерт, Шостакович пожал левой рукой мою левую руку "на счастье" и сказал: "Если после симфонии публика будет улюлюкать и плевать в меня, не защищай меня: я все стерплю" (это текстуально!). Я, конечно, знал, что ничего подобного не произойдет, но мы шли в консерваторию в расстроенных чувствах: сказалась утренняя тревога. Что творилось в зале, передать словами очень трудно. Музыка напоминала, при наличии блестящего юмора, возвышенную литургию. После финала вся публика встала и началась неистовая овация, длившаяся бесконечно. Московская пресса не откликнулась ни единым словом на концерт. Ей было велено хранить молчание о крамольной симфонии" (с. 183).

Сочинение совершенно поразительное. И как я долгое время не понимал и не принимал его!
Когда я услышал симфонию в первый раз, 13 января 1972 г., то записал в дневнике:

"Большой зал - 6 и 13 Шостаковича.
Насколько я был восхищен 6-ой, настолько неудовлетворен расхваленной 13-ой. Настырная, глупая прямолинейность стихов Евтушенко душит музыку, часто прекрасную, и становящуюся тоже прямолинейной и плоской (прежде всего - вокальная партия, исполненная Артуром Эйзеном в стиле романсов типа "Вернись, я все прощу!").
Многие мои последние потрясения, связанные с гибелью кумиров (глупо создавать кумиров - вот уж верно!) привели меня к отрытию - я начал понимать всю правоту Толстого, который считал современное ему искусство цепью заблуждений. Искусство нельзя воспринимать отдельно от общества, поклоняющегося этому искусству. А в обществе часто обесценивается, сливаясь с ним, и великое. Так было с Вагнером. Мне начинает казаться, что то же сейчас происходит с Шостаковичем. Толпа...превращает национальное чувство в национальный инстинкт, нечто от племенного инстинкта первобытных людей есть здесь.
И чем примитивнее, чем быстрее доходит до толпы национальная агитация в стиле "Бабьего Яра", тем лучше. "Мы поднимем его имя на наш щит, ибо он верен интересам нации".
Как хорошо чувстовать себя в центре внимания (нет, более того, в центре истории) и сознавать свое оскорбленное достоинство! Нет ничего лучше. Кроме всего прочего, как хорошо взять на себя роль избранников и вознести к небу псалом Господу:
"Ты избрал нас, о Господи, ты вознес нас, осчастливил, даровал вечную жизнь среди гибнущего мира и кораблей, что тонут в море, среди дня, который превратился в ночь, и вообще среди всех несправедливостей и беззаконий, что мы навеки отдадимся тебе, о Господи, Ты - Отец наш, а мы рабы Твои. Но здесь, правда, есть деликатный момент. Хоть мы и рабы Тебе, тем не менее и Ты принадлежишь нам. Таков уж закон сделки. В самом деле, чем бы Ты был без нас. В нас Ты сохранил род человеческий! А потому позволь Нам быть над всеми, коли уж мы избраны, и дай нам всю полноту власти и право распоряжаться и говорить от Твоего имени".
Вот так. И я уж не знаю, что делать мне в этой пляске избранников и как поклоняться их искусству.
Я чувствую разрушение и опустошенность в душе".


И несколькими днями позже, 22 января, я написал:

"Музыкальная катастрофа. Последние дни я могу слушать старых мастеров (никогда еще не был так потрясен c-moll'ной Пассакалией Баха), Моцарта и Шопена. Слушаю еще Скрябина. О Шостаковиче и речи быть не может!".

И ведь это все произошло со мной буквально через несколько дней после того, как я с друзьями и мамой был на исторической премьере 15 симфонии! Перед этим я как заяц бегал по кассам в поисках билетов, в консерваторской кассе ничего не было уже за 10 дней, т.е. с первого дня продажи (28 декабря), но на мое счастье в кассе на станции метро "Арбатская" помпезная кассирша бальзаковского возраста почему-то прониклась ко мне теплым чувством и отвалила аж пять билетов, без всяких "чаевых"!
И только когда 31 января по телевизору я посмотрел запись первого исполнения 15 симфонии, то моя любовь к поверженному кумиру начала восстанавливаться. Но тогда же начался моцартовский период в моей музыкальной жизни, который, можно сказать, длится до сих пор.

Затем в своем "романе" от имени И.И. Розенблюма, читающего лекции-инвективы о Шостаковиче, я так охарактеризовал 13-ю симфонию:

"И тут мы подошли к Тринадцатой, вокруг которой было столько шума. На самом же деле эта симфония - чистейший курьез. Неожиданно Художник получил право заклеймить искалечивший его режим. В каких же формах он это делает? В формах серого, казенного соцреализма - того самого, который убивал истинное искусство нашего века. Если даже о “Докторе Живаго” Стравинский говорил, что странно читать такой роман после Джойса, Кафки, Музиля и Пруста, - настолько он, простите, old fashioned, - то что же сказать о 13 симфонии?
Во-первых, достоинства ее литературной основы более чем сомнительны, как бы ни бросался незабвенный Дмитрий Дмитриевич с кулаками на всех ругателей Евтушенко. Мы наблюдаем в симфонии - как вокальном сочинении - тот самый эффект, когда говорят, что стихи положены на музыку (с тем же успехом можно сказать посажены или поставлены). Форма крайне примитивна. К сильным страницам следует, пожалуй, отнести лишь “Страхи” (мельтешащие трубы на фоне ползучих и стучащих басов, - туба и литавры, - возникает прямо физическое состояние безумного страха: вот-вот кто-то ворвется к тебе) и самый конец.
Таким образом, 13 симфония показала, что автор ее сломлен и не может найти новых форм, адекватных теме.
(Я-то думаю, что дело совсем не в форме, а в вымученности замысла и, безусловно, в почти непристойной слабости стихов Евтушенко. Никому не придет в голову упрекать Рахманинова за “старомодность” форм его поздних сочинений. Ничего не значит, что эта музыка 19 века сочинена в 30-ых - 40-ых годах 20-ого - настолько кровоточит и обжигает ее внутренняя суть.)"


Должен признаться, что это была и моя оценка (долгое время).

Но где-то лет 15-20 назад мое отрицание симфонии начало ослабевать. Меня все-таки все больше покоряла сама музыка.
Прослушав запись В. Ашкенази (пел С. Лейферкус, хор В. Полянского, 6 декабря 2003 г.), я написал (14 февраля 2004 г.):

"У Шостаковича эта симфония - то же, что "Бесы" у Достоевского: "Пусть будет памфлет, а выскажусь". Т.е.: жертвую художественностью, но пишу кровью сердца. Но жертва ли искусством, если впечатление от симфонии (как и многих сочинений Шостаковича) - не просто музыкальное впечатление, а нравственное потрясение?
И молодец Ашкенази, что исполнил эту анти-антисемитскую симфонию за день до шутовских-ментовских выборов.

Шостакович искренне от себя переписал стихи Евтушенко, которые для этого последнего больше были позой.

В конце 15 квартета звучит тема страхов. Смерть среди страхов?".


В последний раз я писал о Тринадцатой в связи с "Фальстафом" Верди:

«Фальстаф» Верди – скрытая литургия. Это шутовская тризна автора по самому себе. Тогда понятно, почему заключительная фуга производит впечатление катарсиса (но нужно обязательно прослушать всю оперу!).
Нечто подобное сделал и Шостакович в Восьмом квартете и Тринадцатой симфонии. В музыке квартета шутовства нет, оно содержится в словах автора, когда он пишет Гликману, что посвятит квартет памяти самого себя. В симфонии шутовство очевидно («Юмор», «В магазине», «Карьера»); более того, слабые стихи Евтушенко на фоне гениальной музыки облекаются в шутовской наряд. Даже нет - эти стихи сами оказываются шутовским нарядом для музыки. Тем поразительнее катарсис финала, когда, наконец, шутовские одежды сбрасываются.

31 августа 2005 г.
Tags: notes, Верди, Гликман, ДДШ_15-я, Достоевский, Шостакович, Шостакович_симфонии, записки
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments